В тот день на переменке перед литературой я был занят делом — выяснял, дочитал ли хоть кто-нибудь из моих соучеников "Войну и мир" до конца. В самый разгар этого важного "социологического обследования" ко мне подошел Петя, подбоченился и, стараясь, чтобы слышали все, кто крутится рядом, обратился с очень странным вопросом: "Юра, ты пойдешь ко мне матросом — на мою личную яхту?"
Выждав, когда все кончили восторгаться его юмором, Петя язвительно заметил, что смех без причины — признак дурачины, и, снова обратившись ко мне, все так же многозначительно добавил:
— Надумаешь — завтра с физики рванем, поедем в яхт-клуб принимать судно...
Разумеется, на литературе мысли витали довольно далеко от судеб толстовских героев. В Ленинград я только что вернулся из эвакуации (три года в интернате в самой что ни на есть сухопутной глубинке). Стать моряком мечтал. Пытался поступать в военно-морское подготучилище, но не прошел "по глазам". Да и к судостроительному-то техникуму прибился, клюнув на многообещающую фразу в объявлении: "Плавательная практика на морях СССР". Однако Петя начал набирать команду с меня неслучайно — видел, что я ношу значок "юный моряк" (по окончании морского кружка врученный не когда-нибудь, а именно в воскресенье 22 июня 1941 г.).
О существовании яхт-клубов в Ленинграде я понятия не имел, яхт никогда не видел. Да, по правде сказать, и в петину яхту верил не очень (он имел репутацию шутника), с другой стороны, мучило любопытство. Но ведь и терять было нечего. А уж удрать с лекций, даже рискуя заработать наряд на чистку гальюнов или пилку дров, считалось показателем лихости.
— Вперед! — завопил капитан. — А то он вернется не скоро!
Мы один за другим впрыгнули на площадку.
В конце концов добрались. Петр достал листок бумаги со схемой маршрута и довольно спокойно провел нас мимо вахтенного, сидевшего на табурете у распахнутых ворот, мимо уютного, утопавшего в зелени здания яхт-клуба и менее уверенно повернул налево. Район за Рабочей гаванью, забитой полузатопленными судами, представлял собою живописное корабельное кладбище. Попадались, конечно, и более или менее целые катера и яхты, стоящие на кильблоках или салазках, иногда даже укрытые брезентом, но гораздо больше валялось как попало. У многих проломаны борта, разворочены палубы, сорваны люки.
Петр шел все медленнее, а мы все больше отставали, ахая при виде то разбитого торпедного катера, то изрешеченного пулеметным огнем стального плашкоута или обгоревшего баркаса.
— Нашел! — закричал капитан откуда-то из-за штабеля ломаных шлюпок.
Мы поспешили на голос и просто онемели от изумления. Да, у Пети яхта имелась! Он гордо стоял рядом с нею. Это был прекрасно сохранившийся аккуратненький пузатый ботик длиной около девяти метров.
— Видите, на борту семерка! Она самая! — радовался Петр. Чтобы показать, что все на его судне в полном порядке, он с гордостью покачал пером руля из стороны в сторону.
— Надо проверить, целы ли паруса, — сказал капитан, и только теперь мы обратили внимание на огромный амбарный замок, преграждающий вход внутрь. — А ключа-то нет...
Коля достал перочинный нож с довольно легкомысленной отверткой, и мы стали отвинчивать могучие медные накладки, на которых висел замок. Старые шурупы поддавались плохо, отвертка сломалась, пришлось орудовать тупой стороной лезвия. Когда мы приступили к борьбе с предпоследним третьим шурупом, снизу послышался суровый голос:
— Вы что делаете? Кто позволил срывать замок?
Внизу стоял, опираясь на суковатую палку, коренастый мужчина в комбинезоне и мичманке. Как выяснилось, это был боцман гавани.
— Судно номер семь — мое, что хочу — то и делаю, — выгнул грудь Петр. А мы, как эхо, подтвердили, что судно — его, а мы — экипаж.
На боцмана сказанное не произвело никакого впечатления.
— Сначала покажи гавначу бумагу — документ, а потом делай, что хочешь. А сейчас — валите отсюда, пока я охрану с воинской части не вызвал!
Пока мы, с позором "изгнанные из рая", шли обратно, Петр, чуть не плача, объяснял боцману, что его родственник — военный, уезжая в Монголию, просил год-другой "заниматься" его ботиком "№ 7" и вот — даже нарисовал схемку, где его искать, а ключа нет потому, что в спешке хозяин бота про него забыл.
Стоит ли говорить, что объявление тут же начало работать: хохочущая девушка (если не ошибаюсь, звали ее Аней) воткнула последнюю кнопку и сразу же повела нас наверх — представлять Дмитрию Николаевичу. Полагаю, так было положено начало первому пос-леблокадному набору яхтсменов!
Между прочим, при желании легко установить, когда это происходило. Тот октябрьский день был знаменательным в жизни Ленинграда: возвращаясь вечером на трамвае, мы стали свидетелями того, как на Невском зажглись фонари уличного освещения — отменили светомаскировку!
Остается добавить, что плавать под капитанством приведшего нас в яхт-клуб Петра никому из нас троих так и не довелось. Он восстановил ботик "№ 7" и сколько-то лет ходил на нем, но это было уже после 1948 г., когда мы, закончив техникум, отошли от парусного спорта и стали работать мастерами на заводе №190 имени Жданова. А работали тогда так, что было не до занятий каким бы то ни было спортом.
Наступил май 45-го. Был ясный, но очень холодный ветреный день. Мы с Владиком после заводской практики приехали в клуб сдавать очередной экзамен на курсах рулевых. Помнится, сдавали семафорную азбуку. Преподававший морскую практику Геннадий Максимович Назаров подходил к делу серьезно: заставил нас просемафорить друг другу по нескольку каких-то обрывочных фраз из учебника Людевига, да еще время засекал. Поставив зачет, посоветовал, пока не стемнело, поспешить в Парадную гавань: некто Боря Лалыко спустил на воду первую "эмку" и наверняка не откажется покатать новичков.
Борис, конечно, обратил внимание на двух восторженных зрителей — да больше никого и не было! И сделал именно то, о чем мы даже боялись мечтать. Он крикнул: "Спускайтесь на бон, одерживайте лодку!" Произошло все неожиданно быстро. Признаюсь, перед тем как впрыгнуть в кокпит пляшущего у бона швертбота, на какую-то секунду я почувствовал страх, но краткому приказу повиновался без всяких раздумий:
— Ты, в кепке, садись на стаксель-шкот! Прыгай же! Берегите головы...
Через какие-то полчаса мы стояли на берегу, снова и снова переживая случившееся. Мало того, что мы были мокрыми с головы до ног и тряслись от холода. Нас покачивало. Ноги дрожали, ладони саднило. Лица, насеченные ветром с брызгами, горели. Но мы чувствовали себя сдавшими некий важный экзамен.
— А я еще похожу! — прокричал Борис Германович, прощаясь, — я три года — всю войну — мечтал дожить до этого дня. Уж сегодня-то похожу.
С теорией тоже затруднений не было: помогала великолепная книга Людевига, дающая ответы на любой вопрос. Кстати сказать, однажды мы с Колей воспользовались и советом автора по части кулинарии — сварили "яхтсменский итальянский суп" — болтушку из прожаренной муки. Наверное, мы что-то сделали "не так" (или просто переборщили с количеством съеденного): маялись животами дня три.
Нашу троицу зачислили в экипаж яхты "Закат". Это, как нам объяснили, был шхерный крейсер — с длинными свесами, глубоким килем (с очень большой, к сожалению, осадкой) и высоченной — за 13 м — мачтой. Построена яхта была в 1905 г. и принадлежала какому-то барону. Дошли до нас слухи, что однажды наемная команда добыла хозяину победу в гонке в присутствии самого государя: перед финишем все яхты-участницы заштилели, а "Закат" подцепил высокой мачтой слабый верховой ветер и медленно, но верно стал обходить фаворитов. Призом был набор дорогостоящей яхтенной посуды (до наших дней дошла помятая кастрюля с обломанными ручками). Сразу добавлю, что в тех двух или трех гонках, в которых за три навигации нам довелось участвовать в компании с "сорокопятками", ничего подобного, увы, не случилось. Наш капитан явно спортсменом-гонщиком не был.
Увидев его впервые, мы были разочарованы и даже огорчены. Мало того, что Валентин Антоныч Повелко — тучный пожилой мужчина — вообще ничем моряка не напоминал. Он еще и боялся воды — таким было одно из последствий фронтовой контузии. Перетаскивали его на яхту всем коллективом: подкладывали широкую сходню, поддерживали со всех сторон, а он делал решающий шаг, закрыв глаза, — лишь бы воду под собой не видеть. Зато, очутившись в кокпите, чувствовал себя орлом.
— Молодой, глупый, — сказал о нем Валентин Антоныч, — довоенные постовые на такие шутки не реагировали. Мы ведь сюда — на стадион — ходили часто: яхтсмены на яхтах на любой матч пропускались бесплатно...
После трех-четырех тренировок капитан пришел к выводу, что теперь его экипаж готов и к дальним плаваниям. У нас к тому времени закончилась практика на "Судомехе" и начались каникулы, но пошли упорные слухи, что вот-вот весь второй курс отправят на лесозаготовки, поэтому мы стали просить Валентина Антоныча выход не откладывать.
На яхте появилась его жена, которую он неизменно именовал Пусей (как обращались к ней мы - не припомню). Это была необъятных размеров очень добрая и веселая дама. Первым делом она сообщила, что "Закат" для нее - дом родной, поскольку и познакомилась она с Валей именно здесь, на этой самой яхте, и каждую навигацию ходила на ней.
Бытом на яхте, естественно, командовала она. Коротко и ясно объяснила, что каждый из нас должен по июньской карточке отоварить и принести, чтобы всем хватило еды (сколько помню, весь день в каюте горел примус, установленный в ящике на кардановом подвесе — готовились макароны или густая овсяная каша).
— По правде говоря, выбирать не из чего. Идти на Березовые или в Выборг — из-за трех дней не стоит мучаться. Оформлять придется долго и больно. В Териоки — пошло. Предлагаю Петергоф. Кто-то из наших уже ходил. Причала нет — торчат одни бревна, но пристать можно. А парк готовят к открытию, будем первыми почетными посетителями. Правда, Самсона знаменитого нет — немцы его переплавили, дворец — разбит, фонтаны — ни один не работает, но парк — на месте. Итак, какие будут суждения?
Самым молодым был Владик. Он встал и выразил наше общее мнение: — В Петергоф!
Начальник яхт-клуба рассмотрел заявку и план плавания утвердил.
Вряд ли сегодняшние читатели представляют, что в те времена любой выход яхты за Кронштадт считался делом крайне сложным и практически неосуществимым. Замечу, что и наш поход в Петергоф в начале июня 1945 г. был одним из первых послевоенных крейсерских плаваний, каким бы смешным ни казался такой маршрут сегодня.
Подготовка к выходу велась по всем правилам. Каждый из нас представил капитану нарисованные от руки схемки пути до Петергофа с проставленными компасными курсами. (Теперь это вызывает крайнее умиление, но срисовывали мы эти схемы с морской карты, на которой Кронштадт — главная база уцелевшего на Балтике флота — был наглухо заклеен черной бумагой.)
Когда же в день выхода я робко поинтересовался: "А где же компас, по которому мы будем править?", капитанская чета повалилась от хохота.
— Зачем? В Петергоф мы добежим с закрытыми глазами. Вот когда пойдете вокруг света, тогда компас понадобится. Только уж мы-то до того дня не доживем.
Часть 2. Дальнее плавание
И вот наступил долгожданный день. Капитан был неузнаваемым - выглядел морским волком. Голову украшала мятая кожаная фуражка с непонятной эмблемой, в центре которой красовался якорь, на груди висел бинокль. Валентин Антоныч попыхивал трубкой и держался торжественно.
Выйти в назначенное время не удалось. С нашего общего разрешения должен был появиться гость, а он опаздывал. Капитан раза два ходил в здание яхт-клуба - куда-то звонил, возвращался огорченный и уговаривал Пусю подождать еще с полчасика:
Наконец появился и гость - высокий болезненного вида мужчина в офицерском плаще. Он был представлен как старый знакомый капитанской четы (в каком-то предвоенном году вместе ходили на Онежское озеро), кронштадтец, ради нынешнего плавания сбежавший из госпиталя. Фамилия его была Седов, но в клубе все издавна называли его Седым, так что и нам было разрешено именовать его так.
Как только мы отвалили, Седой скрылся в каюте со словами «что-то стало холодать». А день был действительно холодный, и, что хуже всего, дул довольно свежий противный вест, устроивший нам сплошную лавировку. Галсы приходилось менять без передыху. Хотя и зарифились, «Закат» шел с большим креном, так что подветренный край палубы все время уходил в воду до самого комингса рубки. Не прошло и получаса, как мы оба - Владик в матросском бушлате и я в ватнике - оказались мокрыми от брызг, летящих при ударах носом о волну, и промерзшими (это в июньский-то полдень!). Посмотрев на нас, Пуся обещала поднести экипажу по чашечке горячего кофе.
Валентин Антоныч заметно осторожничал, всегда обходил знаки обстановки с запасом. В педагогических целях перед каждым поворотом объяснял, что к чему, как следует править дальше и чем опасен сход с фарватера в ту или иную сторону. Продвигались мы еле-еле. Прошло часа полтора, а, судя по тому, как хорошо был виден город, мы все еще толклись совсем рядом с ним.
Капитан подустал и понемногу на галсах стал доверять румпель нам с Владиком. Думаю, еще немного - доверил бы и повороты, но. помешало «чепе».
Валентин Антоныч посадил на руль Владика, а сам полез вниз «хлебнуть кофейку с чем-нибудь». И сразу из каюты послышался его сердитый голос - он и Пуся отчитывали Седого. Потом дверца распахнулась, и в кокпит вывалился гость. Он был пьянехонек, что-то бурчал, недовольный опекой капитанской четы, а нам с Владиком заявил, что после ранения его в трюме укачивает и лучше он, как в старое время, посидит наверху, и что Валентин зря боится дать ему румпель... Стараясь разглядеть в серой мгле указанный нам очередной ориентир, мы оба как-то забыли про гостя, а он, сидя рядом с рулевым, натянул на голову капюшон, закутался в плащ да понемногу и задремал.
Подошла пора делать поворот, я вызвал капитана. Он, кряхтя выбрался наверх и принял румпель. Мы с восхищением следили за его работой: вот он увалился, дал команду «Поворот!» и стал, как всегда - спокойно и уверенно, поворачивать на ветер. Все шло как надо, но уже в заключительный момент маневра, когда нос «Заката» по инерции перевалил через левентик и выпрямившаяся было яхта начала снова крениться, ложась на новый галс, как-то неожиданно шквальнуло - яхта резко накренилась. Как я ни был занят работой со шкотами, стараясь, чтобы стаксель вовремя взял ветер, но почувствовал, что за спиной происходит что-то необычное.
Осоловевший от выпитого Седой, почему-то при повороте не пересевший с борта на борт, словно куль - спиной вперед - повалился вниз, в воду. Владик метнулся к нему и успел ухватить его за левую ногу, но споткнулся и сам не сыграл за борт только потому, что на него навалился бдительный капитан. Повинуясь какому-то инстинкту, я выпустил из рук стаксель-шкот и тоже нырнул в тот угол кокпита, где торчали длинные ноги гостя. Какое-то время яхта так и буксировала Седого головой в воде и со спеле-нутыми плащом руками, поскольку никак не удавалось втащить его наверх. Владик с трудом удерживал ногу утопающего, а капитан барахтался, пытаясь встать на ноги, но при этом не выпускал румпель.
Кончилось бы это очень плохо, если бы Пуся в самый критический момент не решила подышать свежим воздухом и не выглянула, сдвинув кап. Она неожиданно легко взлетела по трапу наверх и, ловко ухватив Седого поперек туловища, вынула из воды. Сколько секунд все это длилось - не знаю. Происходило все в полном молчании.
«Закат» сделал за это время самопроизвольный поворот, так что гик с грохотом пронесся над нашими головами, но ничего страшного не произошло - ничто не обломалось, не порвалось.
Картина была странная. С нервным хохотом капитан и Пуся обнимали и целовали спасенного, а он сидел, блаженно улыбаясь, с совершенно белым лицом и... абсолютно трезвый. (Никогда в жизни больше не доводилось видеть столь быстрого и эффективного протрезвления.) Итак, все обошлось, если не считать того, что штиблет с левой ноги Седого непонятным образом «покинул яхту».
Валентин Антоныч больше к рулю нас не подпускал и долго еще что-то недовольно бормотал, видимо, считая виноватыми именно нас. Капитанша скормила Седому наши порции кофе, и вскоре он вылез в кокпит вполне нормальным человеком, понемногу разошелся и стал рассказывать о событиях военных лет, происходивших как раз в тех местах, мимо которых шел «Закат». Это рассердило капитана:
— Нашел, чем голову ребятам морочить: жив - и радуйся, ужасы вспоминать - не мужское занятие.
Должен сказать, что это сейчас о войне написано много, всякий может составить более или менее объективное представление о тех или иных событиях - достаточно найти нужную книгу. В те же годы о многих даже важных страницах войны никто ничего не слыхал.
Вблизи Кронштадта мы обратили внимание на какое-то странное плавучее сооружение, которое два отчаянно дымящих буксира вытаскивали на фарватер. В бинокль была различима приземистая артиллерийская башня - явно линкоровская, но общий силуэт не был похож ни на один из известных нам кораблей. Заметив наш интерес, Седой внес ясность:
— Это бывший «Марат». 23 сентября немцы решили с КБФ покончить, накинулись на Кронштадт, бомбили весь день стая за стаей. Бомба весом в тонну попала в «Марат», в погреб. Взрыв был страшный. Оторвало носовую половину вплоть до первой дымовой трубы. Людей погибло -страшно вспомнить. Не потонул линкор только благодаря малой глубине - сел на грунт. Вот его кормовую часть и восстановили, теперь это плавбатарея. А кормовые башни через день уже смогли открыть огонь...
Помолчав, Седой добавил:
— Я зенитчик. В тот день меня славно контузило - три дня ничего не слышал и не видел. Только в себя пришел, снова не повезло. Вот слева по борту Стрельна - низкий хмурый берег. А меня, как на эти берега глянул, снова трясет.
Капитан осерчал не на шутку:
— Будь друг, заткнись. Ребятам служить придется, а ты им про всякую жуть молотишь. Знал бы - ни за что на яхту не пригласил.
— Так кто ж им когда правду расскажет? Об этом в книгах не напишут. Хвастать нечем, здесь молодежи положили - не счесть. Задумка-то, может, и хорошая была, но кончилось дело плохо. В это одно и то же гиблое место в начале октября несколько ночей высаживали десанты. Идея была - морячки ударят немцам с тыла, а навстречу рванут танки 42-й армии. Вот самый первый десант бросили на погибель в ночь на 3 октября. К этому я был причастен. Нас - яхтсменов - собрали кого откуда, ни слова не говоря привезли в порт, назначили старшинами шлюпок, лоцманами на катера. Ночью, под дождем, привели роту десантников из бригады морской пехоты. Короткий митинг. Главное, что немцы никаких десантов не ждут, тут мелководье - к берегу кораблям не подойти, весь расчет на внезапность. Ребят пригнали - человек 250. Каждое отделение - на свою шлюпку, по две шлюпки берет на буксир катерок, и - вперед! Я попал на маленький деревянный «КМ», шли вторыми в колонне. Тьма, хоть глаз выколи. Только гул моторов стоит. А где-то мористее сопровождают нас «морские охотники». Кажется, весь флот перешел в атаку. О плохом не думалось.
Да, идея была хорошая. Подошли к берегу, сколько позволяла осадка ялов, высадили ребят тихо и мирно, ни выстрела, ни шума. Когда уже повернули обратно - началось! Никакие наши танки навстречу не вышли. Ребят всех немцы постреляли. Я лично знаю только одного, кто вернулся. Ян - из нашего яхт-клуба. Уполз, раненный в ногу, в прибрежный камыш. Пролежал до следующей ночи, а там пополз между каменьями. Где-то наткнулся на застрявшую на мели полузатопленную лодку. Кое-как заткнул пробоину остатками форменки, каской пооткачал воду, стал грести случайной доской. Как рассвело да туман разошелся, немцы его заметили. Борт прострелили в нескольких местах. Видя, что ветер отжимной, Ян поднял рыбину как парус. Выловили его наши, а он чуть не при смерти. Как пришел в себя, стали таскать и допрашивать, почему никаких ценных сведений не доставил, почему выжил?1
А 5 октября снова все повторилось. И ни один из смертников не вернулся. Только в высадке второго десанта я уже не участвовал.
Уже до Петергофа рукой было подать, когда Валентин Антоныч лично посадил яхту на мель. Долго они с Седым спорили, выясняя в чем причина. Сошлись на том, что раньше здесь стояли вехи, отмечавшие банку.
Часа полтора снимались своими силами. И раскачивали «Закат», и на гик мы с Владиком вылезали, и футшток обломали - ничего не получалось. Яхта вертелась на киле, но с места не сходила. Стоило бы завести подальше якорь, но тузика не имелось - завозить было не на чем. Высадить капитанскую чету, чтобы облегчить яхту, было не на что. Оставалось надеяться на помощь со стороны, нагон воды или смену ветра.
От нечего делать Владик разглядывал Кронштадт. Там происходила какая-то непонятная деятельность: виднелись дымы, сновали буксиры, кого-то вытаскивая на рейд. Вдруг появилось несколько белых бурунов, вынырнувших со стороны северных фортов. По их движению было ясно, что катера идут на Ораниенбаум.
— Идут налегке, - заметил Седой, - осадка много меньше нашей, могли бы и сдернуть «Закат»...
— Эх, знать бы семафор, - мечтательно сказал Валентин Антоныч. - Нас-то всему учили, а вы, наверно, и не слыхивали, что это такое.
— Как не слыхивали! - вскричали мы. Наскоро припомнили кое-какие буквы и по очереди, размахивая двумя кепками, по нескольку раз просемафорили: «Прошу снять волной с мели!»
Катера - это были катерные тральщики «КМ» - прошли мимо. И только капитан разочарованно заключил, что мы, судя по всему, передавали плохо, как идущий концевым катер повернул в нашу сторону. Мощная волна из-под его широкого транца легко подняла «Закат» и швырнула так далеко, что нам стала угрожать совсем другая опасность - оказаться на береговых камнях.
— Отдать якорь! - закричал Валентин Антоныч.
Пока мы выбирали удобное место у порядком разрушенного причала пустынной петергофской гавани, пока швартовались и прибирались, стало смеркаться. Пуся раздала по миске аппетитно пахнущих мясом и сдобренных томатом макарон, затем последовало торжественное чаепитие. Капитан и Седой поздравили нас с благополучным окончанием перехода и, так сказать, боевым крещением, затем взрослые уединились в каюте (надо полагать - отпраздновать возвращение к мирной яхтсменской жизни!), а мы были отпущены на часок на берег.
— Никуда с центральной аллеи не сходите, до дворца -и обратно, - напутствовала Пуся, - наверняка полно мин! Хотя по радио говорили, что вот-вот будет открытие парка, но кто его знает.
Молча мы прошли к совершенно сухому круглому бассейну, в центре которого торчали остатки основания исчезнувшей статуи Самсона. По разбитым ступеням главного каскада стекал из-под дворца хилый ручеек. Страшной декорацией возвышался силуэт развалин дворца. Крыши нет. Через пустые дыры окон видно то немногое, что уцелело от великолепных парадных залов. Закопченные стены - в разводьях и трещинах. Среди обнажившейся кирпичной кладки поблескивают остатки лепнины с позолотой, свисают лохмотья плафонов. Угнетающее безмолвие завершало мрачную картину: нигде ни души.
К обгоревшему косяку не существующей парадной двери прибит лист фанеры, на котором безвестный командир саперного взвода неразборчивой подписью удостоверял, что на территории главного дворца мин нет.
Все так же молча вернулись мы на «Закат» и успели на завершение праздника: досталось по куску пирога с изюмом.
Укладываться в тесном форпике не захотелось, и мы решили спать наверху, завернувшись в стакселя. Заснули мгновенно. Среди ночи Владик меня растолкал. Сначала я никак не мог понять, где мы, а он предлагал срочно будить капитана:
— Никак - снова война!
От Кронштадта доносилась канонада, стояло зарево, в дыму метались лучи прожекторов. Но странное дело: ни на налет авиации, ни на обстрел крепости кораблями происходящее похоже не было. Мы не знали, что и думать.
Наверх вылез Седой. Он совершенно спокойно посмотрел на родной Кронштадт и ответил на наши тревожные вопросы коротко и ясно: «Кино!»
«Ленфильм» снимал картину «Крейсер «Варяг».
Следующий день был посвящен осмотру окрестностей.
Когда дворцовый парк уже кончился, мы еще долго шли по берегу в сторону Ораниенбаума. Помню глубокий овраг, по которому текла речка. Переходили ее по какой-то искореженной стальной балке. На том берегу, наподобие верещагинского апофеоза войны, высилась огромная куча ржавых консервных банок. Явно начинался передний край. Но чей? Угадывались линии окопов, попадались обрывки колючей проволоки, многочисленные недавно засыпанные воронки. А путь дальше преграждало свежее проволочное заграждение. Неведомо откуда (как оказалось, из сохранившейся землянки) появился бородатый солдат. Он поинтересовался куревом, а поскольку мы не курили, никакого интереса к нам не проявил и повернулся, чтобы уходить. Кое-как мы его задержали и стали расспрашивать, кто и от кого здесь держал оборону?
— Хрен его знает. Я тут, слава богу, не воевал. Где вы - там, пожалуй, были немцы, а дальше на запад -наши. Пятачок. Одним словом, тут шляться нельзя, сюда пленных еще гоняют, следы боев зарывать. А народу положили - страх! Бойня была форменная.
(Потом Седой даже схему на песке начертил, растолковал нам, какую роль сыграл этот ораниенбаумский пятачок в тылу у немцев при прорыве блокады. А получился пятачок благодаря фортам береговой обороны: моряки развернули свои двенадцатидюймовки в сторону суши и поставили такой огневой заслон, что немцы так и не смогли взять этот клочок земли, очерченный радиусом стрельбы орудий.)
Обратно шли молча. В воде среди камней нашли немецкую каску, подобрали несколько довольно крупных осколков. На высоком месте сохранились остатки бетонных орудийных площадок - совсем недавно здесь стояли орудия.
Захотелось заглянуть внутрь одиноко стоящего небольшого, в два этажа, строения, обнесенного рвом. На двери висел замок, но окна были заколочены кое-как. Владик залез мне на плечи, легко отодвинул одну из досок и заглянул. Потом мы поменялись местами. Разглядывать было нечего: в ободранном темном зале, так и хочется сказать - заплеванном, виднелись струганые нары.
По «левой» половине парка - в сторону Монплезира, где тоже видны были следы установки орудий, мы гуляли уже иначе: шли осторожно, только по аллеям, внимательно читали все надписи на валявшихся обломках досок и фанерках. Дошли до стрельчатой готической часовни, часть которой превратилась в груду битого кирпича и каменного крошева. Заметив поблескивающую гильзу от ДШК, я полез на эту груду и уже нагнулся за добычей, когда Владик не своим голосом закричал:
— Стой, стой! Противотанковая мина.
Я замер от ужаса и далеко не сразу смог повернуть голову туда, куда показывал мой побелевший спутник: в полуметре от правой ноги выглядывал из щебня край помятой зеленой керосинки. Хотя мы долго смеялись сами над собой, настроение было вконец испорчено2.
За обедом (меню составляли все те же макароны) мы рассказали об увиденном. Все наперебой вспоминали, каким сказочно ярким, величественным был Петергоф всего четыре года назад. К стыду своему, лично я из всего былого великолепия отчетливо помнил только шутейный фонтан, который неожиданно начинал бить откуда-то из камней дорожки, вызывая визг и хохот.
Сошлись на том, что никому уже не суждено все это увидеть. Воссоздать такое сил уже не будет. Да и то сказать - сколько всего надо восстанавливать.
В эту ночь канонада у Кронштадта нас уже не тревожила.
Когда шли обратно, ветер с веста не только не стих, но усилился, правда, теперь он стал для нас попутным.
Седой посоветовал заранее взять рифы, но капитан, явно из чувства противоречия, высказался в том духе, что излишняя предосторожность настоящему яхтсмену не по душе. Однако, поразмыслив, перед самым выходом приказал взять один риф на гроте и заменить стаксель штормовым.
На полпути мы встретили идущую в лавировку очень красивую старомодную - гафельную и с бушпритом - яхту «Нега». Капитаны приветствовали друг друга, помахав рукой.
— Боря Сундушников по нашим следам в Петергоф пошел! - заметил Валентин Антоныч.
Глядя, как «Нега» по самую рубку зарывается в волну и как сильно кренит ее ветер, я поинтересовался:
— Неужели и нас так валяет?
И капитан, и Седой засмеялись.
— Разве это «валяет»? - сказал Седой, - видели бы вы, как валяет в настоящий шторм!
В разговор включилась выглянувшая Пуся:
— Шторм - это когда меня укачивает, а сейчас - ни в одном глазу.
Через несколько дней нас отправили в лес - куда-то за Лугу - на заготовку дров для техникума. И вышло так, что на яхте дальше Петергофа я никуда и не ходил. Впрочем, как и большинство яхтсменов тех сороковых.
Автор приносит свои извинения: в первой части воспоминаний Борис Герасимович Лалыко ошибочно назван Борисом Германовичем.
Примечания
1. Коротко об этом рассказывал сам Ян Исаевич Эрдман в «КиЯ» №54.
2. К минам у нас отношение было самое серьезное. Нам от техникума дали участки под огороды. Где-то за мясокомбинатом, сразу после глубокого противотанкового рва. Поставили мы колышки по углам, полежали на солнышке да и пошли домой, а владелец соседнего участка решил выжечь траву и хоть немного, но покопать. Рвануло, когда мы уже перешли ров.