По записям в моих обветшавших блокнотах написаны эти заметки о традициях и ярком языке «мужицких» корабельных зодчих, о различных, еще недавно таких обыденных на моей родине, крестьянских судах. Хочу сохранить в людской памяти отзвуки нашей морской старины. Ведь и в них - проявление грани народной культуры, народного искусства, живущего по строгим, непреложным законам многоликого фольклора - народной мудрости.
Похвала крылатому хонгою и невестину веслу
«Конь деревянный, есть-пить не просит, добрых молодцев носит». Это о лодейке сказано. Неприхотливой, надежной, работящей. Начало кораблям, великим и малым, - долбленый из ствола дерева челн, прадедушка всех кораблей, поныне живущий.
И нам, северянам, куда как памятны долбленые кораблики - «ушкуи». Гребцы на них, соответственно, «ушкуйники». Их знает летописное сказание: «Великого Новагорода разбойницы, семьдесят ушкуев, пришедша, взяша Кострому град разбоем». Да ведала их и бабушка моя, корелянка Ольга Савельевна. За детскую шалость припушила меня «ушкуйником шумоволосым». Отчего я в горестном отчаянии заревел морским позыком. Выходит, знал: лихие люди - ушкуйники. Но и смельчаки, этого не отнимешь! И товарищи заединые, надежные: это слово «товарищ» связано с отвагой сбережения общего добра. Товаром ведь могла быть и честь, нерушимая и неделимая. Товарищество!
Въяве видел, для вас зарисовал в Южной Карелии сосновую однодеревку «хонгой». У него вместо корхи-штевня - здоровенная рукоять, как у ковша-плицы. По бокам-бортам - тесовые крылья-противовесы, чтобы лодочка «не опружилась». Точно такая же сосновая однодеревка встретилась и у вепсов, на малых озерышках. За Шел-тозером, в Матвеевой Сельге ее называют «рухть». Она, как и карельская долбленка, из сосны. На форштевне украшена вепсская долбленка, тамошний «ушкуй», подобием птичьей головки.
Трудно было бы представить, как утлая однодеревка идет большой водой, если бы сам не выходил с чернокожими тамилами на волну Индийского океана в такой же лодочке (там она - с противовесом и напоминает катамаран). Северную лодочку держат тесовые «крылышки» да вековечная отвага мореходов - ведь такие однодеревки мы встречаем и на петроглифах Карелии, выбитых неведомыми предками еще в эпоху неолита.
...Случилось, шел я таежной пудожской рекой Гакуксой на дюралевой лодочке с подвесным мотором. То бревно - «плавина пловущая» - стукнет о борт, то двигатель заглохнет. А юркой однодеревке было бы все нипочем. Она и от лихого встречного убережет. Но и неслышно к добыче подкрадешься на ней в траве-тресте, благо она здесь, как лес, стоит.
- Ну, а ежели опрокинемся?
- А опружимся - ко дну пойдем! -радостно обнадежил меня потомок ушкуйников. - Вода холодная, берега топкие: не выбраться!
Сходные условия жизни порождают похожие орудия труда и созвучные легенды. И вот вижу «невестино весло» на Ангаре и даже - на Меконге, в Южном Вьетнаме. Берега тропического Меконга примерно такие же, как на Оби или у нас на Гакуксе: топкие, ненадежные! Их еще опробовать надо, прежде чем ступить. Тут и пригодится заостренное веселышко - как щуп.
Иду берегом Колодозера, что на востоке Пудожского края. Скользит там по глади вод легкий, как жучок-водомерка, «челон». К этой однодеревке пришито несколько набоев-тесин. Это дела почти не меняет: широкая, массивная матика - киль этой лодочки больше, чем простой килевой брус.
Подобная «челону» лодочка саамов и вовсе на берег вышла. Стала однополозными санками - «кереж-кой». Охотно используется и ныне на промысле поморами. А я помню ее в своем самом первоначальном детстве в прифронтовом поселке Лоухи. На кережках возили с поля боя раненых, эта сухопутная однодеревочка была на вооружении военных санитаров.
Но наши предки не унывали! Вот они прибыли на Волгу с берегов Волхова и Ильмень-озера. Знаменитый араб Ибн-Фадлан, тысячу лет тому назад обошедший весь тогдашний мир, записал: «Я видел русов, когда они пришли по своим торговым делам и высадились на берег. И я не встречал людей более совершенных телом, чем они. Русы статны, подобно пальмам, румяны и красны. С каждым из них секира, меч и нож».
Здорово, товарищи-ушкуйники!
Итак, древняя однодеревка жива во всяком уголке земли и живет, служа людям, тысячелетия. Загорелый и бородатый ведд на Цейлоне, похожий на моего старого товарища Виктора Сергина, перевозил меня на долбушке-од-нодеревке через речку, поросшую лотосами, словно Гакукса тростниками, петляя между задумчивыми крокодилами, лежащими, как камни-отпря-дыши. При этом я беззаботно распевал про «Стеньки Разина челны». Ведь человеку с веслом и парусом можно доверять: сроду не подведет.
Слово о кижанке
Видел в душном раю, в устье мутного Меконга, тростниковые паруса легких сампанов. У форштевня этого вьетнамского суденышка, распространенного, впрочем, и везде в Юго-Восточной Азии, выведен краской синей и белой внимательный, взыскующий глаз. Как на древнем корабле аргонавтов, облик которого известен нам по греческим вазовым росписям и напоминает по пластике средиземноморских дельфинов.
Помогал чернокожим тамилам в алых тюрбанах и лимонно-желтых набедренных повязках спускать на при-плеск Коромандельского залива Индийского океана их зыбкий, сотворенный из тончайших дощечек парусник. Этот корабль, кажется, не изменился со времен легендарного Синдбада-морехода, свидетеля сказочных чудес. Пылал коралловый снежно-белый песок, пламенный от полуденного тропического солнца.
Но и в дальних экзотических странствиях вспоминалась мне прочная ло-дейка приозерного детства. Из тех, что вековечно шьют близ Кижей.
Мир цветет кораблями, как вешний сад - цветами. Видел на Дунае алые, с золотыми порубнями - бортовыми брусьями, лодки мадьярских рыбарей, худощавые гондолы Венеции. Но роднее и ближе всех остается для меня такая привычная и уютная наша озерная лодка-«кижанка».
Мои старые путевые блокноты хранят записи бесед с премудрыми серебряными мастерами корабельных, лодочных дел. Слышано о древнем мастерстве многажды в Заонежье - близ Кижей, на Волкострове, в Вегоруксе. От Григория Буркова, Дмитрия и Николая Степановых, от Ивана Вересова и Михаила Мышева.
Вспоминаю голоса мастеров и обстоятельства бесед.
- Лодку шили зимой на дому, на просторном сарае, по-старинному сказать, на повети. По взвозу, отворив тесовые ворота, вытягиваем лодейку на катках по весне. Устраиваем вдейку - спуск на воду. Это как деву взамуж отдать - праздник семье.
На массивном полу, на поперечных брусьях - «сланях», «стелюшках» -покоится еловый голубой брус «ма-тики» - киля. В карельской лодке-ух-тинке матика называется «эми», в ней делается отверстие для слива воды. Оно затыкается пробкой «таппи». Говорят, такой сливной шпигат иногда делался и в лодке-кижанке, но сам я не видел.
К матике (сравни с названием несущего потолочного бруса избы «матица») прикрепляются нагелями деревянными, прирубаются плотницкими «замками» кокоры-штевни. Мастер закрепит шаткие еще кокоры - прочный комель ели с частью корневища - рей-ками-расшивинами к балкам потолка. Вот и вся домашняя верфь, надежное «плотбище». Стапель, на котором рождается кижанка, ее лоно. Я и его зарисовал, взгляните.
И опять обратимся к свидетельству мастеров:
- Работе начало - найти ель потемней, поплотней, поматерей. Рудовую, кондовую. Кокора - из части ствола с отводным корнем. Высушивали этакую фигуристую лесину медленно. Иной раз в овчине томили годами. Чтоб медленно высыхала, не трескалась заготовка. Красивый изгиб? А ты примечай: он у всех кижанок одинаков. Деды за образец штевня брали кость из «плеча» щуки - поджаберную. Вот она, в кармане соблюдаю: по ней сверяю форму. Щука - она святая рыба. Недаром про нее в сказках про Емелю сказывается. А дед мой пел про князя Вольгу, как он в щуку превращался и в сине море уходил, такая есть былинка.
Это мне и в Архангельской области говорили. Да еще и отыскивали в черепе хищницы, «морского волка», кости, напоминающие и крест, и другие «орудия страстей господних» - трость и копие! Череп щуки и теперь еще изредка можно увидеть над дверями изб русских и карельских: верный, по представлениям крестьян, оберег от всяческих неудовольствий.
Это о труженице-лодке живет загадка: «Бежит лось, поднявши нос. Есть-пить не просит, добрых молодцев носит». В загадке этой лодка один к одному схожа с доисторической ладьей, изображенной на петроглифах Карелии. И отростки фальшкиля видны, и морда лосиная. И даже сами «добры молодцы», граждане эпохи неолита, изображены.
Кокора форштевня плавно изогнута, спереди заострена. Мастер постукивает топориком, линия штевня у него выходит ловчее, чем на моем рисунке: у меня мерзнут руки. Штевень потом, по голубой с черемуховым майским серебром весне будет дородно резать волну. С обуха же штевень массивен. Таким и должен быть: к нему прибьют обшивку тесин-«набоев».
Мастер в остатний раз проходит стругом по обводу штевня.
- А верхняя часть кокоры называется особо: корха!
Словцо, похоже, старинное! Обращаюсь к словарям. Так и есть: была такая средневековая мера объема -«корха». Пригоршня, значит. Жменя. Горсточка. Столько, сколько вместит ладонь. Вот и ручка - навершие лодочного штевня - как раз по руке человеку, удобно взяться!
Отвеку мы мореходы, а не триста лет, как иногда говорят, отсчитывая историю флота со времен Петра Великого! Весть о первых воинских походах славян и их союзников - людей финских племен, Чуди и Веси, пришла к нам из-за пределов ушедшего тысячелетия. И кижанка плывет оттуда же.
Вот уже встали на место шпанго-уты-опруги, лодочные ребра из ели. На них внахлест кладутся тесины-набои. Пришиваются коваными гвоздями: на стапеле они «приметываются» - зажимаются кляпцами; это что-то вроде деревянных бельевых прищепок, только большие, тяжелые. Вот он на рисунке, инструмент лодочника.
Хмурится взыскательный мастер: старики-то шили лодку чуть иначе. Именно шили. Вместо ниток у них были березовые и вересовые распаренные коренья. Мы же от этой порядни отстали, обленивели, что ли. У кормовой и носовой кокор делают «клюхи» - деревянными резными скобами соединяют борта. Вдоль них - гибкие «огибни», снаружи подстраховывают «порубни». Порубежные, стало быть, брусы!
В дне лодки - углубление для установки мачты, гнездо для нее, съемной. Называется - «гайно». Между прочим, так же называется у северных охотников и гнездо белки в дупле. Гайно - у передней кокоры, у форштевня.
Вот и готова кижанка. Осталось только нашести - скамьи - навесить. Поставить, так сказать, лодочную мебель. Вместо шкафа - «чердак» в форпике. Скамей же на большой кижанке случалось и до пяти. Фигурные «греби» держат «пальцы» - опоры весел. Им помогают еще свитые из прутьев ивы или черемухи «коло» - кольца для фиксации весел.
Лодку смолят, проводя на катках над костром. Разогретое дерево хорошо впитывает смолу. Потом кижанка примет еще двенадцать бадеек искрасна-черной самолучшей сосновой смолы, на всякую весну по ведру.
Из особого щегольства гордый мастер отдавал хозяину и несмоленое суденышко. И все-таки - из скромности! -примолвит:
- Нам без надобности. Твоя работа известная. Ни смолить не надо, ни воду за огибень сплескивать. Сработал, как спел!
Блещет такая кижанка-лодочка наготой свежего дерева. Уступают славутнице путь усталые пожилые кижанки. В порыжелой уже смоле, груженные сетями, сеном, гуляющей молодежью, рекрутами, красным товаром, лошадьми, которых везут пастись на богатые травами острова. Вся жизнь заонежанина - на воде, пути-дороги между деревнями - по воде! А и прожил жизнь человек - опять же на кижанку поставят гроб-домовину, увезут на покой...
Вот уже там - на онежском просторе - поставлен домодельный парус, на деревянном стане тканый изо льна и конопли. Весла с грохотком убирают, «сушат», кладут вдоль матицы. «Парус хорошо несет», он четырехугольный, площадью - как древний прямой, ветра забирает много. Но одним краем принайтован к дереву мачты, а от ее основания до угла, по диагонали, перехлестнут гибкой реей - «райно», закреплен пеньковым шкотом-шпринтом. Вот и ходит под таким практичным парусом кижанка галсами, как под косым ветрилом. Чуть не встречь ветру! Только успевай, ловя ветер, перекладывать парус.
...Когда я впервые приехал в Кижи, взял у здешних лодочку-кижанку - решил объехать вкруг острова. Был май, и была молодость, и была встреча с чудом...
Но что это так тонко позванивает под матикой? Будто былинный Садко все еще перебирает струны там, в подводном синем царстве. Волшебно и тревожно! И только пришвартовавшись к лаве-пристани, догадываюсь, в чем дело: по головотяпству уронил одним концом лодочную цепь за борт, она и звенела звенышками своими по каменьям озерного дна. Разгадка оказалась простая, а сказочное ощущение все-таки осталось в душе - и возникло непременное желание написать о крестьянских кораблях. Ныне исполняю...
Поморский карбас – весла да парус
...Наше путешествие по заповедному Поморью началось с Шижни. Село это впервые упоминается в Соловецкой летописи под 1539 годом, но, несомненно, существовало и раньше. Теперь - немалый поселок у 18-го шлюза Беломоро-Балтийского канала при вхождении его в Белое море. Под окнами домов, ярусами стоящих на холмах, идут морские суда. Мы приехали сюда в поисках легенд, преданий. Надеялись записать древние памяти о Петре Великом. И записали...1
Подошли к берегу канала. Пропустили очередной теплоход. Скакнули в причаленное к берегу подозрительное плавсредство - ржавое корыто, сваренное из железа. Кое-как, борясь с довольно сильным течением куцыми веселышками, добрались до противоположного берега, переступили порог поморского дома. Памятно встретились с лодочным мастером Петром Алексеевичем Лежневым. Тогда ему было чуть за шестьдесят. Это был крепкий, красивый старик.
Старый блокнот сохранил запись беседы с ним - о карбасах, лодиях и кочах старых времен, что «от отцов слышано». Тоже ведь фольклор, а корабль домодельный - произведение народного искусства! Создание традиции живущей. Навыки судостроения передаются точно так же, как заветные слова сказок и песен - от поколения к поколению.
Рассказывал мастер, не оставляя работы. На домашнем стапеле стоял карбас- поморское промысловое судно2. Первое отличие его от моей родной озерной кижанки - штевни не прихотливо изогнуты, не пологи - под углом до 45°, как у онежского или, скажем, водло-зерского кораблика. Нет. Они напористо противостоят волне строгой, словно по отвесу выверенной вертикалью. Хотя и здесь делаются из «кокоры» - части ствола и корня дерева.
Рассказ мужа дополняла памятливая хозяйка дома, приветливая Ольга Александровна. Лица нам овевал теплый в ту июльскую пору полярный ветер - «сиверик».
Во всяком поморском селении еще совсем недавно можно было видеть подвешенные у стены избы сосновые «на-бои» для карбасов (они же - «нашвы» бортов), а также еловые кокоры для корх - штевней, еловые опруги - ребра карбаса, его будущие шпангоуты. Истинный карбас не сбивается гвоздями. Он шьется. Для «шитвы» набирали ветви (или корни) можжевельника - не толще мизинца. Сворачивали заготовку в кольца. Варили в котле, чтобы ветви стали гибкими. Высохнут - и будет карбас гибок и упруг, словно тело морского зверя! Соленой водой его не разъест. Водой не зальет, не раздавит льдами -округлое тело «выстанет» над твердью. Спасет людей и припас.
Море не шутит. Серьезный мастер карбас шьет с молитвой: поминает Николу-Угодника впрок. Негоже, если на промысле рыбакам придется «су-дибоги» класть да каяться. У нас шили карбасы поморы, которые по возрасту на промысел уже не ходили, за окоем не заглядывали. Но знали, помнили лютость моря-океана.
Шили карбасы и карелы - в Залесье, на Кеми-реке, в Подужемье. Делали кораблики даже на Лоухском озере, сплавляли по Керети-реке. Лесным жителям есть досуг неспешно подобрать прочную сосну, легкую ель. Неспешно сшить лодейку. Вывести «скулу» так, чтобы безбедно идти против ветра.
Шили больше по весне, чтобы хорошо просох на солнышке кораблик. Добрый мастер приладит к бортам лодейные «крены» - дополнительные боковые подводные кили. Это узкие деревянное полозья по обеим сторонам основного киля во всю длину лодки. Станешь тянуть своей силой карбас по льду - из полыньи в полынью, тут и увидишь: придумка годная. Раньше, при дедах-падедах, с таких лодок били моржа пулей и гарпуном. А мы добывали зимой тюленя.
Карбас, как всякий корабль, привержен двум стихиям - водной и воздушной. Есть паруса, использующие силу ветра. Помнят в Поморье и о былых «подводных парусах», улавливающих силу морских течений.
...Праздник велик - спуск на воду карбаса ли, лодейки. Называется -вдейка! «Воспоминала» нам в Сумпо-саде старенькая поморка: «У нас и сроду все с уставельско - с прозвищами, значит! - живут. Со времен, слышь, боярыни Марфы Посадницы! Я махонькая была. Лодью на воду спущал тата. Бе-жаны - стлани, по которым кораблик сбежит, - хорошо смазаны медвежьим салом, оно не стынет. В мае было, на Николу Вешнего. Черемуха цвела. Тата сказывает: "Позови крестного с женой на вдейку к нам!" Прискакала я к соседям, с порога звеню: "Петух да Курица! Подите на берег - нашей лодейке первую воду дать!" По прозвищу-уставу окликнула: мала, глупа. Крестный рыжу бороду белым зубом закусил. За руку меня взял. В курятник привел: "Вот тебе петух, да вот и курица! 3ови их на вдейку, им честь дай!"».
Словечко жило задорное - вдейка! Ни в одном словаре нет. Само по себе живет, не сосчитано. Но вот открыл-раскрылил «Житие Святителя Николая». Прочитал: «Отверз угодник оконце. Руку в него вде, в белый свет...» Просунул, значит, «вдел» длань в открытое окно! Вот и вдейка - ввержение новопостроенного кораблика в его первый путь, на первую воду.
Карбасы бывают разного назначения, разной величины. Были карбасы белушьи. Весновальный промысел у нас - били лысуна, гренландского тюленя. Жили в море. Вернувшись домой, готовились к стрельному промыслу: брать нерпу, морских зайцев у Канина Носа. Потом - наважий, тресковый, сельдяной промысел. Был особый узкий карбас - семужий. В соответствии с назначением лодки укрепляли нашвы, утяжеляли киль. Увеличивали парусность и число весел.
Таков промысловый карбас. Но это еще и транспортный кораблик. И не только северный. Созвучное слово встречаем в греческом, латинском языках. Там парусное и гребное острокилевое судно - «карбус». Из русского языка слово проникло в голландский. Бытует у вепсов. Перелистаем страницы древнерусских документов. Встретимся с карбасом на реках Русского Севера: «Торговые люди идут с Белоозера и Каргополя на карбасах с солью, рыбой». Огнепальный протопоп Аввакум путешествовал на нем по Байкалу: «В маленьком карбасе поехали морем...» Карбас поднимает белый парус и на благословенном Средиземноморье: «В карбус седши в Венеции, приплыли в монастырь Святой Марии». И опять -Поморье: «Плыл мимо Новинской заставы на карбасе крытом Федот Флоров со товарищи, а с ними рожь...»
Мощный голос красавца-теплохода ворвался в распахнутые окна. Хозяева - до плеч в окно:
- На Лондон пошел. А то - в Средиземное, к салтанам!
- Этот - плаванья «река-море». Наш сынок на эдаком!
Недолги здесь теперь разговоры о старине-матушке.
Сойма – белые паруса
Своенравно Онего. Морю подобно. Вздыбится взводнем - не взвидишь света. В гуле шторма не услышишь скрипа парусника. Можжевеловым корешком, березовой вичкой сшит корпус озерного кораблика. Положенные внахлест «набои» бортов - сосновые тесины - надежно и многократно просмолены. Пазы перед тем усердно проконопачены витой, туго просмоленной или пропитанной дегтем паклей из самолучшей конопляной кудели.
Гибка соемка, вынослива. Формы ее испытаны веками, оттого обладают красотой совершенства. По сути, это просто большая, вместительная лодка-«кижанка», состоящая из тех же деталей. Только удалой этот кораблик ходил под двумя, а есть сведения, что и под тремя, мачтами, как «заморская» лодия на Ледовитом океане. На гиблой онежской волне, крутой и короткой, сойма - как рыба в глубях: в своей стихии.
Стихнет ветер. Сникнут паруса. «Падет бела тишина!» - скажут заонежане. Надвинется парной морок, непроглядный туман. Тревожен «шкипарь», «кор-шик». Справа - клык каменистой отмели-корги. Слева, откуда ни возьмись, камень-отпрядыш. Молись, браты...
Но прочен вырубленный из корня ели форштевень - мощная кокора. Фальшкиль под матикой примет удар о луду, нанесенный течением песок. Корпус соймы - от восьми до десяти сажен в длину. Ширина от борта до борта - до трех сажен. А в сажени - чуть больше двух метров!
Заонежская сойма - острокилевое озерное судно, ходящее под парусом и на веслах. Мачты съемные. Фок впереди, грот в середине несут широкие шпринтованные паруса. Старики говорят, на больших соймах на грот-мачту поднимали еще и прямой «летучий» марсель.
Как видим, рядом со старинной русской мореходной лексикой жили среди здешних корабелов и мореходов и слова международной навигационной терминологии.
В добрую поветерь - при попутном ветре! - пронижет волну сойма. Стечет вода по зени - палубе в шпигаты за борт. На малой же соемке и зени нет, только каюта на корме да рундучок у форштевня. По крыше каюты постукивает правило - румпель.
Возили на соймах что придется. Постоянный груз кургеницких, например, корабелов, что живут близ знаменитых Кижей, за проливом, - шпат и барий, известь из горных разработок на Оленьем острове. Из заонежской Вегоруксы плавили в Петрозаводск уголь древесный, деготь, скипидар. Из Великой Губы - скотину, кожевенный товар, ивовую кору для дубильного производства. Памятен заонежанам трагический случай: вспыхнула у Василисина острова соемка, груженная бочками с керосином. Сгорела дотла вместе с гребцами среди воды. О том жила песня, слова ее заказали прохожему грамотею.
Строили сойму на потребу всей общины - нескольких деревень, на общий кошт. Отсюда, возможно, неслучайное созвучие ее названия со словами, древними, как мир: «суем», «сейм». Ведь они значат - общее собрание, «вече», людское сообщество!
Известны были и соймы купеческие, позже - колхозные. Знаемы эти удалые кораблики в Заонежье и на Ладоге. Помнят их и на старой Мариинке - на нынешнем Волго-Балте. Сойма, говорят, и поныне в ходу у ильменских рыбаков на Новгородчине: там это промысловое судно, большая лодка. У нас же я сойму «живьем» уже не застал, зато беседовал всласть с корабелами, в молодости участвовавшими в постройке соймы, и со «шкипарями», водившими эти парусники по Онего-озеру.
Побывала сойма и в морских, и в океанских плаваниях.
В XI в. началось освоение Балтики русскими мореходами. Через пятьсот лет царское правительство собрало сведения о состоянии морской торговли в этом регионе. К этому времени - в 1576 г. - караваны русских купеческих судов шли по вешней «распольной» воде Волхова, Луги и Западной Двины к морю, а потом и «за свейский рубеж».
Рядом с карбасами, полукарбасами, новгородскими и тихвинскими насадами «бежали» и соймы гостей торговых из нашего Обонежья - и они упоминаются в документах времен Ивана Грозного. Поныне латыши называют гостиницы «весницами»: купцы из России, «гости торговые», слыли «весниками», «весенними», стало быть, гостями, прибывавшими, когда вскрываются и становятся полноводными реки.
В рижском Музее мореходства я разглядывал средневековые гравюры с изображением рейдов ганзейских городов. И с радостью узнавал среди стоящих судов характерный абрис онежских сойм.
В краеведческой литературе XIX в. встречаются сведения о беспримерном походе заонежан на сойме... в Северную Америку! В 1834 г. наш кораблик дважды пересек океан, благополучно вернувшись на Онего.
Заонежская белопарусная лодейка - сойма - оказала неоценимую услугу фольклористике. «Шкипарь» ее уговорил Павла Николаевича Рыбникова пойти с ним в Кижи, навстречу грядущему открытию «Исландии русского эпоса». Здешние корабелы и мореходы, ведомые на Руси плотники оказались еще и носителями традиций русского героического эпоса. Здесь записаны тексты, ставшие хрестоматийными.
А хозяин соймы, привезшей П. Н. Рыбникова в былинный край, еще через несколько лет срубит высокий дом, украсит его узорочьем «прибасенок» - домовой резьбы. В реставрации этого дома, первым привезенного в кижскую архитектурную коллекцию, принимал участие мой старый друг Михаил Кузьмич Мышев. Тот, кто к ремеслу древодельца приобщился еще мальцом в родной деревеньке близ Толвуи, на стапеле строящейся соймы.
Звенышко за звенышком издалека тянется прочная цепь традиций корабельной, плотницкой, песенной культуры нашего края. Казалось, в далеком прошлом остались паруса, компасы-«матки», песочные часы былой мореходной страды. Уже мало кто помнит, что и история православия в нашем крае связана с водными торговыми путями. Так, например, некогда известный Кли-менецкий монастырь близ Кижей основал сын купеческий, «прибежавший» с товарами на острокилевой сойме из Новгорода. При вхождении в Кижские шхеры он потерпел крушение и чудом спасся там, у Гарницкого маяка, пятьсот лет тому назад. Он в благодарность за чудесное спасение принял монашеский постриг и был прославлен Церковью под именем Святого Преподобного Ионы Клименецкого.
Стоило только начать расспрашивать о «старобытном» кораблике - сойме, как всюду в Заонежье - в Кижах, Тол-вуе, Ламбасручье и Шуньге - воспряли из забвения имена былых строителей-корабелов, шкиперов и гребцов. Забелели по всему окоему Онего легендарные паруса...
Горевые мореходы
Мы, здешние, и сроду мореходы. Наше Онего в лоциях слывет морем. Волна в голымяни - на открытом месте - живет высокая, короткая, опасная: дыбом стоит. Недаром нас, заонежан, Великий Петр жаловал: в матросы верстал. Еще на моей памяти ходили по Онегу, синю морюшку, страховитому, гневливому плоскодонные деревянные суда под прямыми парусами, назывались «каюки». Еще попадались острокилевые домодельные соймы. Эти вроде больших лодок-кижанок. Только под двумя мачтами, шпринтованными парусами, перехлестнутыми райно. И с косым кливером.
Петрозаводск величается: город, его Петр построил! А без нашего Заонежья тамошним мастеровым не жить. В деревне, почитай, вся родня: ее дождем не смочить, столь велика. Зимний санный путь долог и опасен. Дышит озеро через черные промоины-салмы, дымные на лютом морозе полыньи. А под парусом ли, на веслах - свычно. Знаем, по весне по нам, засельщинам-деревенщинам, горожане соскучатся. Про то в Петрозаводске и песня жила:
Скоро, скоро лед растает,
путь-дороженька пройдет!
Заонежские наедут - и весельице пойдет...
Веселье-то, конешно, со всячинкой. Иной раз и с разбитой губой возвер-нешься: навешают заводские.
Хорошо, нижнюю губу разнесет, будто заспесивился, дома скажут: «Экий Францыль Венециан!». Хуже, как верхнюю раздует. Мамонька руками сплеснет: «Зашавел пайшук! Прямой дурачок Митраша!» А без хорошей потыки нам, корабельным людям, скушно.
Когда у нас, в старинном заонежском селе Вегоруксе, организовали колхоз «Работник», мужики на суёме-правлении в один голос порешили: наперво в хозяйстве нужна сойма! Это ведь и при единоличном бывании сообща - суё-мом! - прожиточные крестьяне строили корабль. Оттого, может, он и звался соймой. На нем артельно и на рыбную ловлю выедешь, и на ярманку, и на престольный праздник, и в добры люди - в Питер, а то и в самую Ригу, за море.
Сойма дешева, своей, деревенской, работы. Судьины в Волкострове соймы шили, Тимофей Беканин, братья Степановы. Живо-живо срубили соемку. Все бы хорошо, да мужики сомневаются: «Якоря шибко дороги. Портно на паруса бабы соткут. Плотники корпус сработают - хоть не смоли. А без настоящих якорей не обойтись. Оно, конешно, можно по-старобытному - каменище можжевеловыми корнями оплести, приспособить. Да ведь будто и дико - при советской-то власти старобытной снастью чертей полохать. На Онежском славном заводе сыновья, кумовья работу ломят - неужто обидят ценой? Побежали на новенькой соемке в скорое время ... аккурат после сенокоса.
Озером, конешно, шли галсами: ветер дул переменчивый. То трубищем с Вытегры, то вдруг - рывком с Шального побережья. То взашей вон погонит - этот с Кижей оттуда, от Ионы Клименецкого. Нужен, известно, маневр, чтобы наполнить парус. Но вего-рукшане подступались умеючи. Иной раз отцы под четырехугольным шпринтованным парусом чуть не против ветра бегут, как под косым! А погода разгулялась - спаси и помилуй, Никола-Угодник! Волны бьют и топят соемку со всех сторон - сувоем, сильным круговоротом вод шалит Онего.
Ну, прибежали наши старичонки в Петрозаводск, ничего. Домодельное грузило - дикое каменище - на радостях впотай кинули в кустышки в Осуда-ревом саду, что у онежского приплеска цветет: «У нас литые чугунные якоря будут в скорое время». Покряхтели, правда, немного, но выложили кровные колхозные денежки: купили три здоровенных якоря с приваренными широкими лапами. На своем хребте приволокли на пристань. Сойма большая, тяжелая - колхозная! Надо для надежности и с кормы, и с форпика, и с борта якоря стравить. Ладно. Дело сделано - на душе полегчало.
Гуляют мореходы. На набережной у нас - торговые ряды. Тут чего и не укупишь. Аккурат на праздник Преображения Господня было. Рыба морская - треска, семга и палтус. Рядом -сладкая онежская ряпушка: ялгубские привозили, продавали в берестяных туясах, в осиновых бурачках. А что ягод, грибов! Калачей, баранок, пряников! Гармошки заливаются, катается народ, православны христиане, на резных конях, оленях по карусельному кругу. Наши степенны вегорукшане керосину взяли, девам - ленты, ребятишкам - су-ропных пряников-гороховиков. К причалу пришкандыбали - и ручища врозь: флаг на башне, штормовое предупреждение. Нельзя в Онего выходить.
- А нам дак и все нипочем! Али мы не мореходы!
- Отдай чалку!
Вышли в кураже. За Ивановскими островами побежали по волнам белые барашки, дальше - пуще. Ветер такой, што воду-землю рвет. Затопотали бородачи по тесовой палубе босыми пятками: «Еремеюшко! - кормщику-шкипарю вопят во всю голову. - Што велишь?» - «Молись Николе-Угоднику, рони паруса!» «Тащщыт!» - «Руби мачтовое дерево!» - «Все едино тащщыт!» Волочит их, жадобушек, баженых наших родителев, прямехонько в голы-мянное Большое Онего. А там и берегов не узришь, там взводень лют. Волны коровищами ревут: «Ага-а-а!» «Укрепляйся, браты, - перекрестился Еремей Казистый, корабельный вож. - Цепляйся за грунт - трави за борт якоря!»
Вот они от страху, морской ужасти, и кинулись. Ухнули за бортовой порубень и один, и другой, и третий новенькие литые якоря доброй заводской работы. Толку нет - утянуло сойму «летним» -южным - ветром, спасибо, на берег выплеснуло их там, у Ватнаволока.
Все над ними смеялись потом разные приозерные народы - вепсы, пудожане да кореляне. «Вегорукшане, вы горячи! Якоря без цепей в воду побросали, ах-ха-ха!» Гулевые головы, горевые мореходы. Было, видно, у них на Спасов день в петрозаводском городу попито, поедено, похожено в кабак (красных девушек полюблено за деньги и за так!).
Виктор Иванович Пулькин
Известный знаток и исследователь северного фольклора, автор многих книг, этнографических очерков и статей о носителях высоких традиций народного искусства, мастерах-корабелах, моряках-поморах. Родился в 1941 г. в карельском селе Спасская губа, учился в Ленинградском педагогическом художественном училище и на историко-филологическом факультете Петрозаводского университета.
Работал учителем рисования, художником-дизайнером, журналистом, много лет заведовал отделом народного искусства и этнографии музея «Кижи». Участник и организатор экспедиций по Русскому Северу, Уралу, Сибири, Поволжью. Печатается с 1964 г. В Союз писателей принят в 1977 г. Награжден медалью «За гуманизм и служение России».
Некоторые из публикаций в «КиЯ», посвященные северным народным лодкам
Шнитников Е. Д. Карбас помора, №90.
Белиенко В., Брызгалов В. Карбас, №148.
Федосеев А. Как строят карбаса, №172.
Давыдов С. Кижанка на рубеже XXI века, №175.
Наймарк Марк. Шитые лодки Севера, №178.
Наймарк Марк. Поморская шняка, шитая вицей, №191.
Даняев Алексей. Кижи - хранилище традиций, №198.
Наймарк Марк. Поморская шняка в открытом море, №203.
А.Д. Праздник народного флота в Кижах, №204.
Примечания
1. См. книгу : Виктор Пулькин, «Царские персты - сказы о Петре Великом», Петрозаводск, «Периодика», 2002.
2. Карбас - традиционное парусно-гребное беспалубное судно грузоподъемностью от 3 до 12 т. Карбас применялся для морского промысла на Русском Севере с глубокой древности да применяется и поныне. Впарусном варианте имел две съемные мачты для рейковых или шпринтованных парусов, 3-6 пар весел. Разновидность карбаса - ела, предназначена для прибрежного крючкового лова трески. Грузоподъемность малого карбаса елы - 2-3 т.