С Родионом Щедриным мы подружились в Сухуми. У него была такая же страсть ко всем водным видам спорта.
Мы устраивали целые феерии на водных лыжах, но это тогда, когда купили мотор, "Казанка" же там была. Один — за рулем, другой — катается на лыжах. Задача того, кто за рулем, сделать так, чтобы тот, кто на лыжах, упал. Обычно же мы не падали. И тот, кто за рулем, начинал закручивать лодку, а тот, кто на конце фала, с огромной скоростью начинал крутиться вокруг. Все это проделывалось метрах в ста от пляжа. Я помню случай, когда Родион пытался меня свалить. Он и ход замедляет, и так и сяк старается, но я не падаю. Потом я сел за руль. И тоже пытаюсь его повалить. Кручусь и влево, и вправо, и скорость набираю. Ну не падает человек!
— Давай теперь снова я, — говорит Родион. Садится за руль и делает ну совершенно свинский номер! Он сбавляет ход так, что я начинаю тонуть: катер-то почти не двигается. А на лыжах без скорости не устоишь. Я уже почти целиком погрузился.
— Скорость давай, Родион! Давай скорость!
А он хохочет. И я понимаю, что он хочет сделать: когда я погружусь поглубже, вместе с лыжами, даст скорость побольше, тогда я волей-неволей отпущу фал. А значит, я проиграл. "Умру, не отпущу, — подумал я. — Пускай руки оторвет, но не отпущу". Я весь сжался, сгруппировался. Так и есть: он сделал круг, набрал ход и рванул фал. Я еще больше сжался. И фал так и не выпустил. Фал-то не выпустил, но катер взлетел в воздух. Это же была легкая "Казанка", да на ней еще сидел мальчик — мы всегда брали с собой какого-нибудь ребенка, чтобы он сидел на носу— скорость увеличивалась из-за того, что "Казанка" не поднимала нос из воды. Так вот, лодка взлетает в воздух и в воздухе переворачивается. В одну сторону летит ребенок, в другую—Родион. Слава Богу, в тот момент, когда они взлетали, он успел выключить двигатель. Иначе это была бы верная смерть. Потому что лодка с включенным двигателем без водителя начинает делать на полном ходу круги, которые все сужаются и сужаются. До тех пор, пока круг не будет настолько мал, что она не перевернется и не затонет. А так она перевернулась в воздухе и упала на днище. Крик стоял! На берегу — мама ребенка и Майя. Примчалась береговая охрана, скандал был страшный. А потом уже Дом творчества купил — не без нашего участия, естественно, — настоящий катер. Не "Казанку", а катер со встроенным мотором. Вот уж тогда покатались! Но во время грузино-абхазской войны все разбомбили, катер исчез, все исчезло.
— Махмуд, Махмуд! Иди сюда!
— Щас! — и медленно удаляется.
Мы ходим вдоль берега. "Ой, уже волна поднимается! Уже будет плохое катание!" Махмуд возвращается и опять медленно уплывает. Он так делал, чтобы мы приходили к нему на городской пляж кланяться. Махмуд заламывал любые цены. И мы говорили "да". Но дело было не только в деньгах. Он хотел, чтобы мы обязательно попросили и унизились. Однажды мы с Родионом поссорились из-за Махмуда. Он мимо нас столько раз прохаживался, что я от злобы просто позеленел. И послал его к черту. А Родион говорит:
— Ну пойдем, попросим.
— Не буду, — отвечаю я.
Майя тоже:
— Не надо перед ним унижаться.
— А мне хочется кататься. Подумаешь, какой-то Махмуд.
На этом мы поссорились. Ну, конечно, ненадолго. Дня два дулись друг на друга. Ну уж тогда, видя все наши страдания, Дом творчества купил "Казанку". Мотор мы купили за свои деньги. А через год был выписан настоящий КС — катер спасателей. Он был со специальным столбом для буксировки лыжника. Ход фантастический!
Я был в Сухуми, работал над партитурой оперы "Граф Калиостро", когда туда приехал Щедрин.
— Какую?
— Виндсерфер!
— А что это такое?
— Доска с парусом. Я привез "Мистраль". Из Парижа.
— А как же ты его довез?
— Там был Большой театр, я - с ними, мы его засунули в декорации. Я отвез его на дачу. Попробовал, но ничего не получилось.
Нам было ужасно интересно, как же на нем кататься. А недалеко от нашего Дома творчества располагалась база, на которой тренировалась сборная команда Грузии по виндсерфингу. Туда мы с Родионом и пришли. Нас спросили: "Серфер-то у вас есть?" — "Нет". — "Так как же вы будете тренироваться?"
А в это время директор Дома, Отари, узнал, что в Поти продаются серфера. И предложил купить один для Дома. Конечно, мы согласились, но решили, что купим себе по серферу сами. Стоил он триста рублей. Мы вскочили в машину, помчались в Поти, купили три серфера. И стали пробовать. Мозгов у нас не хватило, чтобы обратиться к инструктору, и мы делали эти пробы самостоятельно. Занимались каждый божий день на протяжении месяца.
Все это происходило на пляже, под фантастический гогот публики. Тогда ведь еще не было серферов. Малейший ветерок дунет — летишь кубарем под общий смех. Людям приятно посмотреть на то, как Щедрин и Таривердиев падают. Причем падать-то не страшно. Но ведь сверху на тебя еще падает и парус. Да и парус тоже не страшно. Но падает, естественно, и мачта. А это были самые дешевые серфера. Мачта не суперглассовая, а металлическая. Труба в четыре с половиной метра бьет тебя по башке — не самое большое удовольствие. Синяки, шишки на голове! Но к концу первого месяца мы научились двигаться. Вдруг Родион пошел — проплыл двадцать метров. Я от зависти чуть не помер. Потому что мог проплыть только пять метров, после чего падал. Потом мы научились двигаться ровно. Одна мечта у обоих: вернуться туда, откуда вышел. Не туда, куда тебя несет ветер. Вот ты отошел, потом развернулся и к той же точке на берегу пришел. Но куда там! Нас выбрасывало в лучшем случае к берегу на пляжи других санаториев, и мы тащили на себе доски обратно. Потом мы стали кататься все увереннее, подружились с ребятами из сборной команды, они показали нам несколько приемов, и все стало намного легче. Когда мы научились кататься, а это было уже на второй год, мы еще не участвовали в соревнованиях, но стали охотно обучать других. Не только из чувства альтруизма — просто они тоже падали. "Хочешь прокатиться? Иди, встань на доску". Человек вставал и тут же грохался под общий хохот. Вот так мы развлекались.
Тут мне исполнилось пятьдесят лет. По-моему, как раз на пятидесятилетие Родион костюм и подарил. Я категорически отказался от любых юбилейных торжеств. Ничего более глупого, чем юбилеи, которые происходят не в кругу своих, а на публике, я не знаю. Чему радоваться? Что тебе исполнилось пятьдесят лет? Или шестьдесят? Или семьдесят? Совершенно непонятно. И я отказался от всех концертов, которые должны были быть. И уехал в Сухуми. Родион тоже был там. Купили по совсем маленькой бутылочке коньяка, граммов по пятьдесят, совсем малютки. Засунули их в плавки. Был хороший день, хорошая вода, хороший ветер. И мы отошли на серферах от берега метров на пятьсот-семьсот, сложили паруса, опустили их, сели на доски и, болтая ногами в теплющей воде, распили эти крохотные бутылочки. Это был мой юбилей. По-моему, самый приятный из всех, на которых я бывал.
Хорошее было время.
С Эльдаром Рязановым мы подружились на той же основе — на почве того, что он очень хотел научиться кататься на водных лыжах. Я тогда прилично катался — впрочем, хорошо катаюсь и сейчас. Я довольно долго его этому учил, но так ничего не вышло. Хотя я всегда говорил, что нет человека, которого я не смогу научить ходить на водных лыжах. Так вот таким человеком, единственным в моей жизни, оказался Эльдар. В общем-то не потому, что он не мог. Просто был очень слабый катер, не настоящий специальный катер для водных лыж. Вес ведь у Эльдара приличный, а катерок — обычная "Казанка" с мотором "Вихрь", больше 70 килограммов уж никак из воды вытащить не может.